Ревут винты аэродромов.

Зол ветерок. Мороз жесток.

И среди прочих летчик Громов

Ведет машину на восток.

 

Да, Громов. Но не тот, что славен

И на служебной высоте,

А тот, что под Смоленском ранен

И вылечен в Алма-Ате.

 

Война его не изломала

В окопах на передовой,

Хотя волною аммонала

О землю била головой.

 

Он был в бинтах и в гипсе белом,

Как неживое существо.

И смерть белогородским мелом

Весь месяц метила его.

 

Но выдержал орел-курянин,

Кость курская - она прочна.

В анкетах Громов пишет «ранен»,

Перечисляя ордена.

 

Но их не носит, слишком скромен,

Геройством хвастать не спешит.

Я им любуюсь: как он скроен,

Как склепан, как надежно сшит!

 

Он из кабины смотрит прямо,

Уверенный в самом себе.

И солнышко лучом вдоль шрама,

И светлый зайчик на губе.

 

О, сколько не пришло! Он знает.

Счет всем потерям не забыт.

Прочь реквиемы! Громов занят –

Посадку дали. Он рулит.

                       1962