Сердце сжало мне чувство мгновенное,

Как увидел я послевоенное,

Исковерканное село,

Слезы брызнули, скулы свело.

 

Добрый аист над крышей соломенной,

Попаданьем снаряда проломленной,

Затевает гнездо и семью

И зовет меня: — Сядь на скамью!

 

А скамья оказалась нетронута,

Несмотря на наличие фронта,

На губительную шрапнель

И еще кой-чего пострашней.

 

Сел, гляжу, а крылечко обуглено,

Рядом яблоня грубо погублена,

Уцелевший притынный репей

Говорит: — Мне не страшно теперь!

 

Со столба раздается вещание,

Добрый диктор дает обещание —

Жизнь наладить, поднять из руин,

Чтоб дышалось просторам равнин.

 

К танку колосом рожь прикасается,

Говорю я: — Он здесь не останется,

С поля мы его уберем,

На турбину для ГЭС перельем.

 

Люди сельские кланялись поясно,

Я смущался, и было мне совестно,

Что не строю, не горожу,

А с блокнотом, как барин, хожу.

 

Опускалися сумерки тихие,

Горизонт мирной молнией вспыхивал,

Зорил нивы, хлеба наливал,

Дружбу с порохом порывал.

 

Млели в зарослях травы росистые,

Оголтело гремели российские

Курско-тульские соловьи,

Земляки и коллеги мои!

                       1967